|
Ностальгия
Автор: Елена Сатирова, просто внучка, Москва
Это письмо пришло в редакцию из Москвы, как раз накануне Первомая. И мы решили его опубликовать без сокращений, потому что ничто не ценится так дорого и не является таким бесценным, как наша память о прошлом. Память, без которой нет будущего.
Дедушки бывают разные: строгие и добрые, мудрые и странные, а у меня был мировой дедушка. Всем Дедушкам Дедушка. Звали его Афанасий Иванович Сатиров. И личностью он был общесоюзного масштаба. Колхоз, который возглавлял мой дед на протяжении нескольких десятков лет, был известен на всю страну самыми разными достижениями, и я бы даже рискнула предположить, что — и авторитетом самого председателя. Не раз успехи своего хозяйства и своих лучших земляков дед представлял на ВДНХ в Москве, различных выставках достижений народного хозяйства в Киеве и других городах большой страны, которую сейчас называют «бывшей». Талантами мой дедушка обладал всевозможными. Он был изумительным рассказчиком. Помню, как-то за обедом, когда у старинного круглого стола собралась вся большая семья, дед Афанасий рассказал, как повез двух передовых гагаузских доярок в Москву на выставку. Был ноябрь. Погода стояла ужасная: холодно, пасмурно и влажно. Чтобы вы ясно представили себе ситуацию, опишу вам этих достопочтенных сельских тружениц: обе в черных шерстяных платках с бахромой, окаймляющей их усталые, выжженные солнцем лица. Вельветовые черные платья — почти по щиколотку. Множество подъюбников, непременно фартук и, конечно, кожух — традиционная гагаузская жилетка из барашка. На ногах — стоптанные башмаки. Так вот, эта жилетка была самым ценным, что у них было. Вещь ручная, чрезвычайно красивая и крайне необходимая в условиях отсутствия другой верхней одежды. Но было одно строгое условие — нельзя жилет мочить водой, а то «сядет», то бишь уменьшится в размерах. Дед со своим приятелем гуляли с доярками по Красной площади. Увлекшись разговором, ушли далеко вперед. Погода стала хмуриться и начал моросить мелкий холодный дождь. Дед спохватился и стал выискивать взглядом своих подопечных. Смотрит, нахмурив брови, а этих кумушек нигде нет. Как вдруг его внимание привлекли два приближающихся к нему «грибочка». Он пригляделся: батюшки, так это ж мои доярки! Эти догадливые крестьянки, с головой натянули на свои кожухи длинные вельветовые юбки и чешут себя практически в одном исподнем по Красной площади, мимо священного места для каждого советского человека: мавзолея Ленина! Деда чуть удар не хватил и он как заорет на них по-гагаузски, — те запричитали, что испортятся их волшебные жилетки. Но дед был неумолим и быстро удалил свой сельский люд с главной площади страны. В крови у деда был намешан жгучий коктейль национальностей: предки его были греками, отсюда и фамилия. Давным-давно они переехали в Болгарию, а потом в Бессарабию. Мама у него была из простой гагаузской семьи из Александровки, а жили в Чадыр-Лунге (теперь Молдова). Была она модисткой, обшивала румынскую знать и потрясающе вышивала. Ее работы занимали призовые места на различных выставках, как в СССР, так и за рубежом. Про отца деда — Ивана Ивановича Сатирова мы знаем очень мало, умер он рано. Семья у них была музыкальная: все пели и играли на музыкальных инструментах: домре, гитаре. Отдали учиться деда еще при румынской власти (1926 год) в гимназию в Болграде, где он получил очень хорошее всестороннее среднее образование. Знал много языков: румынский, турецкий, болгарский. Работал в Бухаресте. Высшее образование Афанасий Иванович получал уже в зрелом возрасте. Когда началась Великая Отечественная война, дедушку и его товарища не взяли на фронт, куда они яростно просились. Отказ власти объяснили «неполиткорректной» национальностью. Быть по паспорту болгарином, было тогда все равно, что врагом народа, потому что политика официальной Болгарии была в ту пору профашистской (я уже не говорю про соседнюю Румынию, которая откровенно поддерживала гитлеровскую Германию). Каким-то чудом, скрыв свою национальность, деду все-таки удалось уйти на фронт. Рассказывать о войне он не любил. Даже когда приезжали в гости его друзья-однополчане и начинали что-то вспоминать, дед, как правило, в этих разговорах не участвовал и даже где-то их пресекал. Тяжело было вспоминать. С войны он вернулся в звании майора, был снайпером, участвовал в Сталинградской битве и взятии Будапешта. Орденов у него было очень много. Я как-то пыталась, будучи хилым подростком, поднять его пиджак с орденами — мне это не удалось, потому как ноша была нелегкая, хотя доставались они гораздо тяжелее, доставались кровью и потом, болью и потерями. Помню нашу с дедом поездку в Рыбницу, что в Молдавии, где по случаю 9 мая была устроена встреча однополчан дедушкиной части. Поездка туда для меня была сопряжена с ужасными трудностями: «Волга», на которой мы ехали, и мой вестибулярный аппарат никак не могли «договориться», что «выливалось» чуть не на каждом повороте в далеко не приятное зрелище. Так что до самой Рыбницы я добралась измочаленной и утомленной. Из самых ярких воспоминаний той поездки — кусковой сахар, с которым мы, вприкуску, пили чай в военной столовой гарнизона рядом с желторотыми солдатиками. И фильм о моем деде, который показывали в кинотеатре для всех собравшихся, где в одном из эпизодов промелькнула и моя скромная персона. Думаю, что за эту роль мне должны были вручить, по меньшей мере, «Оскара» или «Золотую пальмовую ветвь». Ну да ладно, то дела давно минувших дней и моя артистическая карьера, увы, так и не сложилась, хотя я подавала немалые надежды. Дед не раз удивлялся моей фантазии и изворотливости, когда я во что-то вляпывалась: разбивала, ломала или, наоборот, строила. Бабушка реагировала на мои проделки с меньшим «удовольствием», чем дед и влетало мне обычно именно от нее. Дед был гуманистом: выгораживал меня и покрывал, хотя его укоры и замечания, редкие, но меткие, были для меня самым тяжким наказанием. Огорчить деда для нас, внуков, было смерти подобно. И не потому, что нам от него часто влетало — отнюдь, просто авторитет дедушки был так велик, что нам было стыдно вызвать его недовольство. Он очень любил детей. Мог запросто в середине недели приехать за нами (мной или моими сестрами) в Измаил и забрать у родителей на несколько дней или неделю. Все лето мы, конечно же, проводили в селе у дедушки. Самым моим любимым местом обитания первой половины лета у дедушки были шелковичные и черешневые деревья. Я, как птичка королек, так и порхала по веткам, питаясь то шелковицей, то черешней. Заставить меня что-то делать по дому было сложно — потому что снять с дерева было практически невозможно, а если я слезала, то тут же убегала на речку строить блиндаж или шалаш, либо к своей второй бабушке, которая жила в соседнем доме. Иногда все-таки меня удавалось поймать и заставить, например, подмести двор от упавшей шелковицы. Если помимо меня в доме водились еще дети, например, мои младшие сестренки Оля и Маша, вопрос решался просто — я убегала по своим делам, заставив, путем нехитрого шантажа их расправляться с упавшей сине-черной ягодой. Как-то раз дед просек мой хитрый ход и решил сделать маленьким помощницам подарок — сколотил им табуретку. Если бы вы видели их счастливые распахнутые глазки, как они ходили кругами около этого неказистого подарка! Их даже не волновало, что их двое, а табуретка одна. Они даже не садились на нее, этот предмет был священен, и девочки ни за какие коврижки не шли на мои уговоры отдать табуретку мне. Не спрашивайте, зачем мне понадобился их табурет. Это риторический вопрос: забрать у более слабого и наивного что-то, было целью моей беззаботной жизни. На мою просьбу сделать и мне табурет, дед ответил безапелляционным отказом. «Вот еще! Ты заслужи, а потом проси!» До сих пор не могу забыть эти слова… Каждый год к 9 мая нас с сестрами привозили в село к дедушке, и мы шли с ним к вечному огню, который во времена его председательства, всегда горел. Сейчас, к сожалению, боюсь это не такая святая традиция, как было раньше. И заброшенный парк перед Домом Культуры, и бедственное положение сельских жителей, и утраченная слава колхоза — все это звенья одной цепи, которая сковала практически всю Украину и касаться этой темы я не хочу, тем более что сейчас живу в Москве. Да, времена меняются. Дед Афанасий очень тяжело переживал это. Я помню его слезы во время новостей и чтения газет. Как было ему горько видеть развал всего того, во что он верил! А верил и отстаивал свои идеалы он всегда и везде. Был он человеком честным, принципиальным и последовательным. К воровству и мошенничеству относился жестко и бескомпромиссно. Его любили и уважали колхозники. К его мнению прислушивались и где-то побаивались даже в партийной «верхушке» области. Потому что, если Афанасий Иванович был с чем-то не согласен или чем-то возмущен, он говорил об этом прямо, в глаза и без обиняков. И на его гиперсправедливую натуру тоже находили управу бюрократы и управленческие «черви». Как-то его даже сняли за то, что во время «сухого закона», он разрешил пить «чачу» на сельской свадьбе. Это, быть может, так и осталось бы только внутрисельским событием, если бы не драка, о которой стало известно в Болграде, в райкоме партии. Деда вызвали и ... сняли. Но… Народ был так возмущен его увольнением, что стали бойкотировать новую, поставленную свыше, власть. Люди приходили к Дому Культуры на обязательные собрания и не входили в зал, тем самым показывая, что они подчинятся только своему любимому председателю Сатирову. Так продолжалось до тех пор, пока деда не восстановили в должности, и жизнь вновь потекла своим чередом. Дед был очень образованным человеком. Много читал. В его доме была настоящая библиотека с книжным запахом, стремянкой и картотекой. Особенной любовью пользовались у него сказки. Он мог посадить меня на колени и читать сказки: русские, украинские, болгарские, молдавские и другие. Дед любил петь болгарские песни и песни времен войны — у него был прекрасный слух и голос. Я помню, как мы пели с ним «Тачанку», трясясь в его «уазике» по дороге из Измаила в Червоноармейское. Он вел очень большую активную переписку с друзьями и коллегами, с однополчанами. До сих пор не могу забыть цвет его глаз: небесно-голубые добрые, с умным прищуром, глаза, которые смотрели вглубь тебя и все-все понимали. Глаза, которые смотрели далеко вперед и знали, что будет. Глаза, в которых можно было утонуть, потому что они полны любви. Для меня мой дед жив. Он в моем сердце: он ходит по своему саду и подрезает прекрасные розы, за которыми к нему приходили простые люди. И он срезал эти розы и дарил… На нем широкая светлая рубашка, брюки на подтяжках, его волнистые седые волосы переливаются в лучах болградского солнца и он ждет нас к себе в гости.
Милый дедушка мы обязательно приедем, мы всегда будем рядом! Мы любим тебя.
Свежий номер /№20(575) 13 мая 2012 года/. Тематика:
|
