|
Тень массового поражения
Автор: Владислав Гулевич
Прогресс в благородном понимании этого слова есть здоровое развитие. Стало быть, радикальная ломка государственного и бытового строя не есть прогресс. Все живое растет очень медленно. Никакие органы не создаются по команде преобразователей. Эволюция в природе вообще идет стихийным, а не катастрофическим путем...
На протяжении многих лет нас планомерно приучают к тому, что либеральная идеология, перефразируя Ленина, «всесильна, потому что она верна» и знаменует собой торжество цивилизации. Здесь упускается главный момент. Да, есть народы, прекрасно уживающиеся с либеральной идеологией и считающие либерализм венцом своей цивилизации. Это народы Запада и, прежде всего, англосаксы. Но это не значит, что либерализм — «всесильная» и универсальная теория развития, способная помочь каждому перейти из дремучего состояния в положение расцвета и процветания. Англосаксы давно уверовали в свою миссию разносить либеральную идею по всему миру, высокомерно разглядывая иные культуры сквозь призму собственного напускного величия. Правда, чаще они разносили бациллы, и заражали окружающих, но мы — не о медицине. Что есть либерализм? Сухая экономика и столбики бездушных цифр. Либерализм порождает цивилизацию, но не порождает культуры. Разница между культурой и цивилизацией слишком очевидна, чтобы останавливаться на этом подробно. Ограничимся краткой характеристикой того и другого. Культура — совокупность интеллектуально-эстетических и духовно-этических форм и выражений человеческого разума и его творческого начала. Культура дает нам высокую литературу и глубокую философию, проникновенную музыку и завораживающие дух шедевры живописи. Цивилизация же представляет собой набор механистического представления о человеческой сущности и техники, т. е. предметов, облегчающих жизнь человека исключительно в бытовых рамках. Это — гедонистический комплекс, воспитывающий в человеке тягу к приземленному и обывательскому образу жизни. Тут нет полета мысли, глубинного проникновения творческого начала в человеческую душу, нет одухотворенности самой жизни. Либерализм учит брать от жизни только то, что принадлежит области физиологии, благодаря чему человек уподобляется животному. Высокоорганизованному, но животному! Потребляй для тела! Это — лозунг либералов. Потребляй для души! Это — девиз тех, кто ставит духовное начало выше материального. Не будем впадать в крайности и лицемерить, утверждая, что материальное начало в человеке, коль оно в нем заложено, не имеет значения. Напротив, это как раз то, что делает нас физически живыми и здоровыми. Но либерализм идет на подмену понятий, когда говорит, что именно это, физическое, именно оно самое главное в человеке. Либерализм и капитализм — порождение друг друга. Без общества потребления капитализм прекратил бы свое развитие. Поэтому культ физического так развит на Западе, а духовность там абсолютно бедна (если она еще где-то осталась). Люди Запада ошибочно воспринимают за духовность коммерциализованную религию, особенно в ее протестантской версии, ибо протестантизм явился предтечей капиталистического строя, о чем писал видный немецкий ученый-социолог Макс Вебер в своей книге «Протестантская этика и дух капитализма». Что есть среднестатистический европеец или американец? Они могут быть вполне привлекательными и милыми субъектами, но духовное начало в них зачастую давно выкорчевано либеральной идеологией, которую они впитали с детства. Их подход к жизни и ее сокровенным проявлениям сугубо механистичен. Самое дорогое и душевное имеет для них свою цену. Все измеряется в деньгах, оговаривается в контрактах и имеет вид практичной сделки, а не проявления животворящей жизненной энергии. Социолог Фердинанд Теннис прекрасно обосновал это в своей теории «общества («Гесельштафт») и общины («Гемайншафт»)». По Ф. Теннису, человеческий ум изобрел два типа общественных отношений — общинный и общественный. На заре человеческой истории община была главенствующим типом социальных отношений. Община жила как единое целое, а ее члены находились во взаимосвязи друг с другом. Между представителями общины отсутствовали коммерциализованные отношения в том виде, какими мы их позже увидим в том, что Ф. Теннис называл обществом. В нем отношения между индивидуумами приобретают иной характер. Отныне властвуют контрактные отношения, где каждый индивидуум находится в договорных отношениях с прочими. Общинное начало полностью выхолащивается, уступая место проявлениям крайнего индивидуализма и потребительского эгоизма. Совершенно не случайно первые философы-индивидуалисты принадлежали к англосаксонской расе (Адам Смит, Томас Гоббс, Джон Локк). Англичане, а вслед за ними современные американцы, являют собой венец либеральной идеологии в ее последнем издании. Некоторые американские интеллектуалы признают, что англосаксонская цивилизация имеет гоббсианский характер (Т. Гоббсу принадлежит фраза «Человек человеку волк»). Многие представители философской мысли XIX века отвергали либеральный путь развития, справедливо усматривая в нем завуалированную попытку Запада опутать своей паутиной весь мир. С удивительной прозорливостью предвидели они пагубное влияние либеральных идей на самобытные культуры Евразии и Востока. Они называли себя консерваторами и призывали к сохранению своих традиций и устоев перед лицом агрессивного либерализма. Один из них, Константин Леонтьев, написал произведение «Средний европеец как орудие массового уничтожения», в котором подверг критике унифицирующее воздействие западной цивилизации, стирающей национальные различия и превращающей всех в одинаковых, безликих кукол. Однажды К. Леонтьев наградил хлесткой пощечиной французского дипломата за нелестные отзывы о России и европейскую заносчивость. — Ничтожество! — воскликнул француз. — А вы всего лишь жалкий европеец! — парировал К. Леонтьев. В России консервативная мысль имеет богатое философское наследие. Такие имена как Ю. Самарин, К. Леонтьев, М. Меньшиков, К. Победоносцев и их интеллектуальное наследие могут принести немало пользы сейчас, когда все постсоветское пространство оказалось под либеральным ярмом с его гипертрофированным представлением о правах человека и границах дозволенного. М. Меньшиков обращал внимание, что «прогресс в благородном понимании этого слова есть здоровое развитие — стало быть, радикальная ломка государственного и бытового строя не есть прогресс. Все живое растет очень медленно. Никакие органы не создаются по команде преобразователей. Только то прогрессивно, что жизненно и что дает наибольшее количество блага. Эволюция в природе вообще идет стихийным, а не катастрофическим путем: чрезвычайно осторожным нащупыванием условий и медленным их синтезом». Однако Запад действует вопреки словам М. Меньшикова. Мы все были очевидцами жестокой ломки 90 – х годов, когда нашу страну, нашу культуру и нашу духовность контузило и корчило в судорогах привнесенного из-за океана либерализма. Для него неодинаковость, различие, традиционный уклад жизни народов — помеха на пути к торжеству капитализма и извлечению прибыли. Некоторые мыслители, в том числе, зарубежные, настаивают на особой мисси России, как страны, где все большую силу набирает здоровый консерватизм. Если Россия продолжит в том же духе, со временем она будет играть роль полюса, противоположного либерализму, то есть, полюса консерватизма и традиционности. Только в этом случае обнаружится идеологический баланс, уравновешивающий две чаши весов, где на одной покоится либерализм, на другой — консерватизм. Сейчас в мире нет идеологического равновесия. Действуя напористо и нагло, либералы стремятся превратить всю планету в сплошной либеральный «рай». Приведу мнение Френсиса Фукуямы, американского политолога и экономиста «Традиционные культуры Юго-Восточной Азии в своих основных аспектах были враждебны экономической современности. Только когда последняя была привнесена извне, как следствие контактов Японии и Китая с Западом, в них началось капиталистическое развитие. Конфронтация с технологической и социальной мощью Запада заставила эти общества расстаться со многими ключевыми элементами своих культур». Это звучит как приговор, вынесенный либерализмом и технологической цивилизацией самобытным культурам. В таком обществе сытость будет выдаваться за святость, эгоизм — за права человека, а культура — за пережиток прошлого. Неимоверно, но среди части западных философов бытует мнение о …вреде культуры! Согласно такому мнению, культура — тормоз развития современной цивилизации, балласт, сдерживающий прогрессивную человеческую мысль ненужной эпатажностью и приверженностью традициям. Они забыли лишь добавить, что имели в виду мысль западного человека, оперирующего совершенно иными категориями, чем азиат или африканец. Запад любит твердить об отсталости африканской или иных культур, но это лишь игра слов. Талантливый ученый Леви-Стросс, посвятивший свою жизнь исследованиям первобытных культур, пришел к поразительному выводу, что отсталыми их считать нельзя. Они живут в другом мире, мыслят совершенно другими категориями, но количество этих категорий не меньше, чем в культуре Запада. Европеец разбирается в автомобилях, компьютерах и одежде. Первобытный человек понимает язык природы, умеет лечиться травами, различает голоса и следы животных. Здесь мы имеем дело не с отсталостью, а с переносом внимания на другие зоны жизнедеятельности, однако их общее количество остается приблизительно равным как в западной культуре, так и в культурах, называемых примитивными. При этом у Запада есть свои преимущества, но таковыми обладают и представители полудиких народов. Им неведомы депрессии и психические расстройства, суицидальный синдром или институт сиротства. И консерваторы неистово отстаивали право этих народов на самобытность, стремились к сохранению их культуры. К. Леонтьев, говоря о важности культуры каждого народа Российской империи, называл это «многоцветущей сложностью». Не стоит путать консерватизм с ретроградством и отсталостью. Это — излюбленный трюк либеральных политтехнологов, шепчущих нам навязчиво: отойди от традиций, превратись в человека: «пей «Пепси» и пиво, гуляй, позабудь свое прошлое и верь только в общество рынка, которое правит миром! Но консерватизм по своему содержанию гораздо глубже и духовно богаче либеральной ценностной системы, умело эксплуатирующей низменные инстинкты человека, стимулируя в нем животное начало. Консерватизм — не «прозябание» в прошлом. Консерватизм — не за прошлое, он — за вечное. За вечные ценности, которые сейчас находятся под угрозой исчезновения. За здоровые народные традиции, отличающие один народ от другого, но не используемые для политических игрищ и провокаций. Консерватизм — не политическая идеология, ибо он не статичен. В Индии под консерватизмом и традициями могут понимать совсем иное, чем в России или в Германии. Главное — это сохранение баланса духовного с материальным. На Западе консерватизм тоже есть. Достаточно назвать немецкого консервативного мыслителя Меллера ван ден Брука или нашего французского современника Аллена де Бенуа. Другое дело, что демократическая машина Запада упрямо не желает замечать своего консервативного наследия, вступающего в противоречие с либеральными установками «купи — съешь, и снова купи — съешь». Европейские консерваторы оттесняются на обочину общественной жизни. Им тяжело достучаться до сердца того самого среднестатистического европейца, который все чаще и очевидней уже являет собою не личность, а ее вечно пьюще-жующую тень — превратившись из орудия массового поражения в его страшную и законченную жертву.
Свежий номер /№20(575) 13 мая 2012 года/. Тематика:
|
