|
Язык — как зеркало души
Автор: Владислав Гулевич
Глаза — зеркало души. Это выражение известно каждому. Но немногие задумываются над тем, что язык, на котором говорит человек, это тоже зеркало внутреннего мира человека. Неряшливость в речи предполагает неряшливость в мышлении. Когда человек говорит кое-как, он и мыслит кое-как. Особенно это заметно в наш век, когда примитивизм и откровенная бульварщина ворвались в нашу речь, калеча и опошляя ее.
Так называемый «новояз» («новый язык») обязан своим появлением, в первую очередь, происходящим социально-политическими процессам в стране, что нашло свое выражение и в лексике. Наш язык, перегруженный упрощенными до крайности «новшествами», уже не похож на тот «великий и могучий», о котором так вдохновенно писал Иван Тургенев. Он кишит словечками из криминального жаргона, неграмотно скроенными словесными конструкциями и заимствованной лексикой. О последней и хотелось бы повести речь. В мире, наверное, нет языка, который смог бы обойтись без заимствованных слов. В этом нет ничего удивительного, поскольку в процессе соприкосновения одного народа с другим происходит переход слов из одного языка в другой. Такие процессы имеют естественный характер и служат гармоничному развитию и обогащению языков. Совсем другое дело, когда такие слова появляются лишь из-за малограмотности и невежества носителей языка. Именно так обстоит дело у нас, когда речь многих наших сограждан настолько напичкана англицизмами, что представляет собой причудливую русско-английскую мешанину. В данном случае язык не обогащается, а деградирует, превращаясь в нечто совершенно чуждое. С недавних пор, копируя западного обывателя, мы все ударились в экономику. Все только и говорят, что о торговле и барышах. Так называемая «либерализация» заставляет нас ориентироваться на страны англосаксонского мира, прежде всего, США. Именно из-за их разросшегося влияния, английский язык вошел в нашу жизнь, увы, отнюдь не в своих изысканных своих формах. Язык и политическое влияние взаимосвязаны. В XIX веке, когда наполеоновская Франция покорила всю Европу, французский язык стал чуть ли не родным для многих аристократических семей России. С третьего десятилетия XX века все принялись изучать немецкий, поскольку тогда наибольшим влиянием пользовалась гитлеровская Германия. В XXI веке — веке доминирования США — мы дружно уселись за английский. Немногие из «усевшихся» его действительно выучили, знают и понимают. Зато многие успели нахвататься примитивных словечек и оборотов, которые применяют «направо и налево», не ведая, насколько глупо и смешно это выглядит со стороны. Люди поддались модному поветрию, и, нахватавшись «вершков», забыли, что есть «корешки». Особенно это характерно для работников компьютерной сферы. Аббревиатура ЭВМ (так по-русски называли первый компьютер) в нашем языке не прижилась и была вытеснена заимствованным словом «компьютер» (хотя по-английски это слово переводится как «вычислитель»). Но наши программисты только то и делают, что занимаются издевательством над родным языком — любят «кликать мышкой», а не «щелкать», «банить», а не «запрещать», «давать линк», а не «ссылку» и т. д. Вообще у многих англицизмов последнего времени, закрепившихся в русском языке, имеются вполне употребительные русские соответствия. То тут, то там слышишь «бизнесвумен» или «бизнеследи» (вместо «деловая женщина»), «бизнесмен» (вместо «предприниматель»), «дисконт» (вместо «скидка»), «супермаркет» (вместо «универмаг» или «универсам»), «фреш» (вместо «свежий сок»), «бэйджик» (вместо «значок»), «офис» (вместо «представительство»). Иногда доходит до курьезов. Спортивная кепка именуется у нас «блэйзером», хотя в английском языке слово «блэйзер» означает не кепку, а спортивную куртку. У нас почему-то уверены, что паб и бар — разные заведения. Странная мысль, ведь у англичан, выдумавших эти слова, понятия, ими обозначаемые, идентичны. Прав был Ницше, изрекший, что из всех обезьян человек больше всех обезьяна. Неуемная склонность к глупому подражательству свойственна большинству представителей рода человеческого. Этим мы уподобляемся поклонникам культа карго (по-английски — груз), навязанного меланезийцам англичанами в конце XIX — начале ХХ века. Согласно культу, аборигены верят, что западные товары созданы духами их предков, поэтому их обязательно нужно приобретать и проводить ритуалы, чтобы таких вещей стало больше. Знания членов культа карго о западном обществе, понятное дело, никакое. Когда во время войны на Тихоокеанском театре военных действий американцы и англичане на парашютах сбрасывали тоннами консервы, палатки, оружие и другие вещи на острова в целях обеспечения своей собственной армии, островитяне думали, что это Господня благодать. Но после победы над Японией военные базы на островах были закрыты и самолеты больше не появлялись. Чтобы получить карго и увидеть падающие парашюты, прилетающие самолеты или прибывающие корабли, островитяне имитировали действия солдат, моряков и летчиков. Они делали наушники из дерева и прикладывали их к ушам, находясь в построенных из дерева контрольно-диспетчерских вышках. Они изображали сигналы посадки, находясь на построенной из дерева взлетно-посадочной полосе. Они зажигали факелы для освещения этих полос и маяков. А самолеты так и не появлялись. Подобным образом ведем себя и мы. Мы тоже наивно верим, что, назвавшись, на западный манер, «бизнесменом» вместо «предпринимателя», мы станем успешней в делах и богаче. И тоже проводим ритуалы, похожие на действия аборигенов — часто при обращении не употребляем отчества человека, которое искони принято на Руси, именуя на англосаксонский манер седовласых людей, словно юнцов, Григориями, Эдуардами или Петрами. Отделы переименовываем в департаменты, управляющих перекрещиваем в менеджеров, трудимся дистрибьюторами, а не распространителями, мерчендайзерами, а не торговыми агентами. Словом, отчаянно обезьянничаем и глупо моргаем, полагая, что так мы выглядим «круче» и движемся прямиком к сладкой и беззаботной жизни — точь в точь как племя хмонг, во время Вьетнамской войны, ожидавшее скорого пришествия Иисуса Христа, который приедет одетым в камуфляж за рулем военного внедорожника, чтобы забрать их в землю обетованную. Или индейцы Амазонки, которые вырезали из дерева модели кассетных аудио-проигрывателей, с помощью которых они разговаривали с духами, надеясь получить мощь и силу белого человека. Неспроста сегодня понятие «карго-культ» нередко используется для описания аналогичных явлений в западной культуре. Обычно имеется в виду формальное применение тех или иных методологий без понимания соответствующих процессов. Например, когда предприятие создает программу сертификации по ISO 9001, это обычно не предполагает каких-либо изменений в технологическом процессе, но сам факт сертификации может влиять на стоимость активов предприятия (поскольку заказчики подвержены карго-культу). Российский математик и публицист Михаил Вербицкий сравнивает с карго-культом попытки построения социальных институтов, копирующих западные: «Ориентация на идиота — есть единственно коммерчески оправданная политика в медиа-пространстве. Но ориентированные на идиота медиа оглупляют массы, приводя к необходимости еще более идиотской медиа-политики. Зловещая спираль усугубляющегося идиотизма влечет общество к тотальной апатии, ожирению и свинству. Попробуйте отличить двухсоткилограммового американца, намертво приделанного к кабельному телевизору, от такой же откормленной свиньи на свиноферме! У самого несчастного раба древних времен оставалась неотъемлемое — его личный опыт, ощущения, суждения. У двухсоткилограммового «свинтуса» с телевизором все эти вещи конфискованы в пользу общества потребления». Грубо? Возможно. Зато верно и правдиво. Хотя слово «медиа» имеет вполне приемлемый русский аналог — СМИ. Заблуждаются те, кто свое языковое невежество объясняет ориентацией на культурный англосаксонский мир. Культуру нельзя приватизировать, и, кроме английской, в мире есть немало богатых и самодостаточных культур. Тем более что не все англичане так уверены в собственной культурности. Почитайте «Письма к сыну» графа Честерфилда — видного государственного деятеля и оратора XVIII века, в которых он научает своего отпрыска правилам хорошего тона: «Характерный признак дурного общества и дурного воспитания — вульгарность речи. Всякого рода избитые выражения — вот цветы красноречия человека вульгарного. У него всегда есть какое-то одно облюбованное словечко, которое он употребляет на каждом шагу и которым поэтому злоупотребляет. Иногда он старается вставить в разговор какое-нибудь заимствованное словечко, дабы украсить свою речь, и всякий раз непременно его калечит, как претендующая на ученость женщина. Человек светский никогда не прибегает к вульгарным изречениям, у него нет ни излюбленных словечек, ни особого пристрастия к иностранным словам; он всемерно старается говорить очень чисто и грамматически правильно, и каждое слово произносит так, как положено, иначе говоря, так, как его произносят в самом лучшем обществе». Далее граф Честерфилд пишет об «английской коросте», грубости и неловкости, и призывает сына, как можно менее походить на английских мужланов, путешествующих по заграничным странам. По словам Честерфилда, среди англичан редко встретишь благовоспитанного человека, к тому же, грамотно разговаривающего на родном языке: «Чаще всего мои юные соотечественники — парни неотесанные, до крайности ограничены и тупы, особенно когда сходятся вместе. Не для того тебя посылают за границу, чтобы ты сходился там с английскими парнями, помни, что общаясь с ними, ты не приобретешь глубоких знаний, не усовершенствуешься в языках и не научишься хорошим манерам. Эти несчастные заблудшие люди думают, что они для всех — свет в окошке. Это действительно свет, но так светится в темноте какая-нибудь гнилушка». Так кому мы подражаем? От кого хватаем диссонирующие с родной речью словечки? Умнеем ли мы от этого? Или прав был все-таки Честерфилд, когда говорил, что и у ломового извозчика органы по своему состоянию ничуть не хуже, чем у Локка или Ньютона, но по своему развитию люди эти превосходят его намного больше, чем он свою лошадь? Мы же добровольно низводим себя до уровня ломового извозчика, гордые тем, что умственно превосходим любую лошадь. Привыкшие к умственной лени, мы не замечаем, что «ум ленивый не дает себе труда ни во что углубиться; он довольствуется поверхностным знанием и более склонен остаться глубоким невеждой, нежели затратить какие-то усилия на постижения того, что глубоко» (Честерфилд). Повторяя, словно попугаи, за другими примитивные словечки, не ощущая порой их стилистической окраски, мы превращаемся в птиц в чужих перьях, поскольку своих нет. Еще Аристотель говорил, что иностранщина в речи мелкое делает в наших глазах крупным, незначительное — главным, ничего не стоящее — важным. Словесный туман окутывает наш разум, и сквозь него мы уже не можем ничего различить. Хлопая ресницами, мы думаем, что скретч-карта звучит куда презентабельней, чем карта пополнения счета, а консалтинг лучше консультационных услуг. Некоторые пытаются оправдать собственную филологическую неряшливость краткостью английских слов, от которой они выигрывают. Большинство английских слов действительно короче слов русских. Но, тем не менее, в английской речи есть немало понятий, обозначаемых более длинными словами, чем те же понятия в языке русском. Но англичане не спешат их забывать и перенимать слова русские или из других языков. Живя в эпоху всеобщего оглупления, которое стало возможным благодаря небывалому развитию средств массовой информации на фоне упадка образовательного уровня, мы превращаемся в эхо, бездумно повторяя все, что слышим. А слышим мы лишь то, что доступно и легко достижимо. Ценное же никогда не лежит на поверхности.
Свежий номер /№21(576) 20 мая 2012 года/. Тематика:
|
