|
Юбилей
Не знаю как, но на прошлых выборах стал бухгалтер сельским головой в Жовтневом нашем…
Поставим вопрос на голосование. Кто за то, чтобы отметить юбилей поражения, прошу поднять руки…
Послушайте, хлопцы, что я вам расскажу. Решил наш сельской голова, ну по-старому председатель сельсовета, Панько Зуб (кличка такая), с народом посовещаться. Любит он иногда народным мнением поинтересоваться. «Я, — говорит, — демократ, не чета бывшему голове, который с чужим мнением не считался».
Откуда у него эта самая демократия взялась, не знаю. Был Панько в свое время счетоводом в колхозе, дорос до главбуха. Времена поменялись, и колхоз теперь не колхоз, а фермерское хозяйство. Бывший голова теперь главный фермер. Панько с ним разругался. Чего разругался, никто не знает, одни говорят, что деньги свистнул и не поделился, другие, что пошел на принцип. Ну, в общем, собрал Панько вокруг себя своих кумовьев, да и пошел, как он сам сказал, в оппозицию. Пошел так и пошел, раз сам знает куда идти.
Бывший наш голова, он хоть и вороватый, но мужик жесткий был. И простой. Бывало, выпьет да с хорошего настроения что-то хорошее и сделает. Встретил он как-то меня на улице и спрашивает: «Ну что, диду, как дела?» А я и отвечаю: «Та какие наши дела стариковские? Вот яму бы засыпать посеред дороги, а то в темноте ноги, не дай Бог, поломаешь». «И верно, — отвечает голова. — Я тебе не то, что яму засыплю — дорогу новую проведу». И точно. Сказал — сделал.
Ну а Панько-то, Панько, он только того и ждет. Чуть что, народ баламутит. Продал голова своему зятю коровники, а Панько тут как тут: «Народное имущество распродают. Требую вернуть народу. Мы его еще более выгодно продадим, так чтобы каждому жителю села досталось по десятке. Я все подсчитал, у меня в два раза дороже выходит».
А мы-то стоим, уши развесили. Десять гривень — это ж целый капитал!
Или подрался голова с Мыколой Табуреткой, выпили оба да старое вспомнили — кто у кого бабу увел. А Панько и здесь уже свою агитацию проводит: «Прекратить произвол, — кричит, — нам эти бандитские порядки не нужны. Мы человека уважать должны». Мыкола, конечно же, поддакивает. Он двух зубов лишился, да фингал под глазом получил.
И жена Мыколина, Танька Табуретка туда же. Даром что, когда в девках была, с головой шашни крутила. Но он тогда не голова еще был, а инженер. Он ее тогда ради Ольки покинул. Знала б она, что головой будет, Ольке глаза бы выцарапала. Теперь зло берет.
И Васько Петренко туда же. Он у нас в свое время при помощи головы ларек в селе завел, а при нем забегаловку — так и выбился. Его даже «олигархом» за глаза называть стали. А голова тоже иногда ему грозил — «ой, добегаешься у меня ты, Вася, добегаешься, заберу я у тебя пивнушку. У меня знаешь, свистну, очередь на твой ларек выстроится».
Не знаю как, но на прошлых выборах стал Панько сельским головой в Жовтневом нашем. На выборах ему там кумовья подсобили, а народу — кому грошенят, кому забор обещал починить или улицу. И главное — газ и воду провести. А ласковый такой, культурный, матом редко ругается, да и то книжно как-то, не то, что бывший.
Я, конечно, за старого голову голосовал. Старый конь, как известно, борозды не портит, а что новый учудит — иди, знай!
Как пришел Панько, так и началась у нас в селе новая жизнь. Перво-наперво, решил он перекрасить сельраду. Что с того, что ее год как отремонтировали. «Ну что такое, в каждом селе одно и то же — то белое, то голубое, то зеленое! — жаловался Панько. — Нужно поярче. Мы, жовтневцы, должны быть лучше. Не чернохатцы какие-то».
Это он нас с соседним селом — Черная Хата сравнил. У нас с чернохатцами давняя вражда. Бывало, в молодые годы, то мы им навешаем, то они нам. А говорят, что вражда эта еще со старых времен тянется. Ну, конечно же, мы не чернохатцы какие-то… В общем, перекрасили сильраду. Она теперь у нас как пасхальное яичко, с любого угла приметишь. Потом Панько решил новый забор у рады поставить. Раньше-то какие заборы? Деревья вокруг — да и ладно.
— Нет, — говорит Панько, — нужно, чтобы каждый видел, что пришел к власти, и эта власть его, народная. — И поставил забор чугунный, с завитушками. А к забору кума своего приставил. Вроде как сторож, но теперь не сторож — а командир добровольной народной дружины. Кум, конечно, не за просто так у забора стоял. Его на должность сторожа оформили. Но только с тем забором не стало для нас возможности попасть в сильраду. Потому что кум его хуже пса цепного — чуть сунешься «Куда?» да «Зачем?».
Коровник, прошлым головой проданный, он по суду забрал и, опять продал, приезжему какому-то. Тот, говорят, цену дал в два раза выше. Но, правда, своих десять гривень мы так и не получили. Говорят, денег на забор не хватило. Главное — что не так, как в Черной Хате.
Вообще-то он человек хороший, странный конечно, но хороший. Вот бывало, видишь, идет по улице, подойдешь да спросишь: «Пан голова, а когда улицу делать будем?». А он так взгляд вдаль устремит, ладошку к ладошке сложит и говорит: «Понимаешь, диду, трудно нам новую жизнь творить. Ты посмотри, что от старой власти досталось. Денег нет, все разворовали, который месяц сидим без зарплаты. Но не волнуйся, старый, сделаем все, чтобы каждый житель села, даже самый маленький почувствовал, что жовтневец».
Насчет зарплаты он, конечно, загнул. Потому как дом начал строить новый, кирпичный. Да и Васько уже другую пивнушку открыл. Ну да ладно. Поговорили, и на том спасибо.
Ой, заболтался я что-то. Забыл, о чем рассказать хотел. Ну, так вот, собирает нас голова в клубе. Объявление развесил, что, мол, приглашаются все желающие для обсуждения «важных вопросов духовного развития».
В клубе народу набралось достаточно. Что ж там за духовное такое? Может о ремонте школы? Или библиотеку откроют? А то уже года четыре, как на ней замок висит.
На сцене стол поставили. За ним — Панько, Танька Табуретка, Татьяна Ивановна, директор школы и Павло Петрович, наш местный краевед. Это он сейчас Павло Петрович, а для меня так просто Шкандыба. Любил он по селу сплетни та побрехеньки собирать, да в тетрадку записывать. Особенно стариков любил расспрашивать — что да где, да как было? В общем, приспичило ему историю села написать. Правда, что он там намалюет, в толк не возьму. У нас на моей памяти делов хороших, почитай и не было.
Вышел Панько на трибуну — глаза в стенку, ладошка к ладошке, и начал:
— Мои односельчане и друзи! Мы с вами переживаем славный момент в истории нашего села. Прошло уже два года как мы, с вашей помощью, — тут он ладошки разнял и к нам протянул, — начали по-новому строить нашу жизнь. Не все конечно выходит гладко. Мешает наследие прошлого. Но наша главная проблема — это духовное возрождение, очищение от стереотипов прошлого.
Кто такие стереотипы, никто, конечно, не понял. Может вредители какие-то вроде клещей или колорадского жука, ну да ладно. А Зуб тем временем продолжает:
— Думаю, что одним из препятствий, которое мешает сегодня столь важным для нашего села делам, является наше беспамятство. Да-да, панове… Именно беспамятство. Вот, кто из вас может вспомнить, кем были ваши деды или прадеды? Что важного они сделали для нашего села? Вот видите, не знаете. И моя задача как головы — помочь вам обрести свое прошлое ради нашего будущего, ради будущего ваших детей и внуков. Но надо же с чего-то начать? Вы знаете, сейчас в стране будут праздноваться несколько юбилеев. Думаю, что мы не должны отставать. Нужна какая-то круглая дата, например, 40 лет. Поэтому прошу, нашего уважаемого летописца, Павла Петровича, ознакомить нас, так сказать, с хронологией тех лет.
Шкандыба вышел на трибуну, надел очки, открыл заложенную закладкой страницу и стал читать:
— 6 марта. В доме по улице Коммунаров, 68 произошел семейный конфликт, в результате чего пострадали: Михайличенко Иван Мыколаевич и Михайличенко Вера Васильевна, а также Швыдкой Мыкола Геннадьевич. Событие нашло отражение в заметке нашей районной газеты «Путь к коммунизму» под заголовком «Пьянству-бой».
— Це шо, — зашумела Вера Михайличенко — это он мне тогда синяк под глазом наставил, так мы теперь по этому поводу плясать должны?
— Цыть дурна. Какой синяк? — отозвался Иван Михайличенко. — А то, что ты об меня грабли сломала, это факт. Три дня потом разогнуться не мог. Жаль, кума нема, помер, а то он бы рассказал людям, как ты его по башке, а меня по спине.
— И жаль, что только грабли… Что б ты той водкой подавился!
События сорокалетней давности грозили повториться вновь.
Панько понял, что пора вмешиваться.
— Люби друзи! Я думаю, что такой памятный случай не является столь уж памятным, чтобы его отмечать.
— Как это, не памятным? — возмутился Иван Михайличенко. — Три дня не разгибаться — это ж разве забудешь! Это ж простой на производстве, диверсия против труженика. Да за такие дела в старое время знаешь что было? А на душе у меня что творилось? Нет, председатель, это есть трагическая дата в истории нашего села, потому как в моем лице пострадало все его мужское население и даже мужское население страны. Мало что ли нас, мужиков, от баб пострадало? Мы, можно сказать, угнетенная часть населения, можно сказать, живем под игом семейной жизни и всю жизнь боремся за свободу. Получается, как какую-то битву под каким-то Берестечком на всю страну отмечать можно, а мое личное поражение нельзя. Предлагаю поставить вопрос на голосование.
Бабы в зале зашумели. Логика Ивана Михайличенка была железной. Панько стушевался на мгновение.
— Хорошо, поставим вопрос на голосование. Кто за то, чтобы отметить сорокалетие поражения на улице Коммунаров — прошу поднять руки…
Баб в зале было большинство, потому вопрос не прошел. Больше всех возмущалась Вера:
— Ишь ты, день поражения. Да это не день поражения, а день победы. Если б я тебя тогда граблями не огрела, ты бы еще неделю беспробудно пил. И вообще, председатель, что это за мода пошла — дни поражений справлять. Шкандыба! Давай читай.
— 15 апреля — сгорел сарай… Нет, это не пойдет. У Петра Корлюка родилась двойня… Тоже не пойдет…
В общем, перебрали все, перемыли кости и живым и умершим, по ходу переругались, но ничего толкового так и не нашли. И тут Мыколу Швыдкого осенило:
— Товарищи! Граждане! Так ведь, помню, что как раз в том году мы вломили чернохатцам. Славная бийка була… Помнишь куме? — У тебя еще тогда добре ребра болели. А тому чернохатцу ты тогда два зуба выбил. — И Иван Михайличенко согласно закивал.
— Точно… Так и было… — зашумели в зале.
Я из своего кутка скромно промолчал, потому что было это не сорок, а, может, лет на двадцать раньше, Иван к своей Верке только сватался, да и не мы чернохатцам вломили, а они нам, и у Ивана не только ребра болели — ему еще и нос расквасили. Но что делать, против воли народа не попрешь.
— Чего тянуть… Давай, голова, ставь на голосование.
Панько помялся, помялся так для виду, но, чую, понравилось ему это предложение.
— Односельчане! Дорогие мои! Со своей стороны предлагаю назвать этот днем народного единения, потому что мы жовтневцы — один народ и в противостоянии с внешним врагом мы всегда как один человек. Итак, кто «за»?
Все дружно подняли руки.
— Повестка дня исчерпана. Предлагаю закрыть собрание.
— Слышь, голова, может, все же библиотеку откроем? — предложил я несмело.
— Нет, диду, у нас теперь есть дела поважнее. Народ решил — будем юбилей справлять. Нужно и план мероприятий разработать и деньги найти. Вот отметим, а затем и за библиотеку примемся.
Народ стал расходиться. Пошел и я домой. Иду и думаю: как-то все чудно получается. И дата вроде неподходящая, и событие никудышнее, а празднуем. Чего? Зачем? Ну, а впрочем, мы — как страна.
Так что, хотите — верьте, хотите — не верьте, дело ваше. А я утверждаю, что эта история — самая что ни на есть правдивая. За сим остаюсь всегда ваш.
Дед Иван
Свежий номер /№48(398) 30 ноября 2008 года/. Тематика:
/Первая полоса/ Как «сшить» страну?
/Власть и общество/ Владимир Литвин: «Кризис — время лечения от раскола»
/Политикум/ Сергей Гриневецкий: «Общая беда должна побудить нас укреплять сотрудничество»
/Политикум/ Без России мы ноль
/Политикум/ Нужно вернуться к ЕЭП
/Политикум/ «Укрепляем» конфликт
/Глубинка/ Место речи изменить нельзя?
/Так жить нельзя/ О коррупции среди «борцов»
/Так жить нельзя/ И ты, Прут?
/Актуально/ Пока все человечество не станет англосаксами…
/Между прочим/ Трусость рождает зло
/История и мифы/ «Люблю благословенный град Одессу»
|
